В. В. Шаповал

РОМАНЕС У КУПРИНА И МАНДЕЛЬШТАМА

(2002)


 
1. У Александра Ивановича Куприна экзотизм романес (наречие) "по-цыгански" появляется в очерке "Фараоново племя" 1911 г. [Куприн А.И. Фараоново племя. Очерк // Синий журнал. - 1911. - N 38 (Театральный номер). - С. 3-5] в следующем контексте: "Запевала дочь Ивана Николаевича [старого цыгана] - Маша... Она заводила какую-нибудь таборную песню, а ее отец, перегнувшись через стол, пристально вонзался в нее черными глазами, сверкавшими среди желтых белков, и в любимых местах умоляюще шептал: "Романес, Маша, романес"* (по-цыгански). И вдруг вместе с хором подхватывал припев своим ужасным, охрипшим, но необыкновенно верным голосом, и вся маленькая комната утопала в странном, диком и восхитительном сплетении множества женских и мужских голосов" [С. 4]. *(Выделение слова романес и других экзотизмов здесь и далее - мое. - В.Ш.)
Контекст известный, часто цитируемый [напр., Ром-Лебедев И.И. От цыганского хора к театру "Ромэн". - М.: Иск-во, 1990. - С. 60].
Экзотизм романес - это наречие от прилагательного романо "цыганский", и значит оно, как справедливо указано в очерке, "по-цыгански". Фонетически в разных диалектах это может быть [романЭс], [руманЭс], [RRоманЭс], а также [RRоманЭ(h)] и [RRоман'Эс] с заднеязычным вибрантом, [hhоманЭс], [hhоманЭ(h)] и [hhоман'Эс] с заднеязычным фрикативным и др.
 
Окказиональное заимствование варианта [RRоманЭ(h)] дважды встретилось в переводной статье, романэ (сущ., м.р. (?), неизм.) - "цыганский язык": "...ничто, кроме, пожалуй, некоторых деталей внешности, случайно оброненного словечка на романэ, да еще особого пристрастия к чаю" (не выдает кубинского цыгана); "Cандин перенял обычаи цыган, научился разговаривать на романэ" [Падура Фуэнтэс Л. Воспоминания цыганской семьи // Куба. - 1989. - N 10. - C. 44, 45].
 
Учитывая место и время возникновения контекста у Куприна, а также названия песен, приведенные в очерке, можно принять, что запись романес отражает произношение [романЭс] в северно-русском диалекте балтийской группы цыганского языка. При этом е (а не э-оборотное) перед твердым согласным выбрано в соответствии с традицией 19 в., как в пенсне, Кармен и т.п. Сравним у графа С.Н. Толстого запись девело, вероятно, отражающую цыг. вокатив [дЭвла!] "Боже", где также е перед твердым согласным.
Примечательно значение, в котором употреблено романес у Куприна. Обычно это наречие встречается при глаголах речи: дес дума романес "скажешь по-цыгански", романэс зборискэрдяс "по-цыгански заговорила" [Образцы: Образцы фольклора цыган-кэлдэрарей / Изд. подгот. Р.С.Деметер и П.С.Деметер. - М., 1981. - С. 122], ту ракирэса романэс? "ты говоришь по-цыгански?" [Цыганско-русский словарь / Сост. Баранников А.П., Сергиевский М.В. - М., 1938. - С. 120]. Однако у Куприна речь идет об исполнении песен как на русском, так и на цыганском языках. Пожалуй, бесспорно, что в данном случае наречие романес "по-цыгански" характеризует исполнительскую манеру, и не просто исполнительскую манеру, характерную для цыган, а (1)высочайший уровень мастерства, (2) высочайший уровень эмоциональной самоотдачи, (3)способность оценить свое исполнение.
Конечно, очерк написан и для и с точки зрения русского слушателя-дворянина, который ехал "в табор" за экзотикой и ее получал. Я не буду здесь анализировать все аргументы в пользу заданности / предписанности совершенно определенной эмоциональной реакции (дикий, диковинный, безумие... бледный, пошатываясь,.. растерянно бормотал и проч.) Хочу обратить внимание на авторскую правку, внесенную в очерк через год при включении в многотомник [Куприн А.И. Фараоново племя. Очерк // Куприн А.И. ПСС. - Т. VII. - СПб.: Т-во А. Ф. Маркса, 1912. - С. 160-168]: "Чавалы и цыганки какъ-то очень скоро оцЬнили, что ихъ слушаютъ настоящiе любители..." [С. 167]. Экзотизм чавалы - от цыг чявалэ (и др. диалектные варианты) "обращение к мужчинам-цыганам". Я уже отмечал, что у Льва Толстого в "Живом трупе" цыганские слова встречаются только в речи русских гостей. Это они - "настоящiе любители" экзотики. Вероятно, Куприн и после первой публикации очерка продолжал разрабатывать эту тему. Отсюда новое ресторанное вкрапление экзотического характера: чавалы. Русская грамматика позволяет в этом слове, как и в параллельном вокативе ромалэ ("обращение к цыганам-мужчинам") усмотреть окончание множественного числа -ы. В современной прессе встретилось даже искусственно выведенное единственное число: ромал (от мн. ромалы) "…устраивает все один ромал - Николай …конные скачки, которые каждый год на праздник Ивана Купалы устраивают ромалы" (Русские цыгане живут без криминала) [http://fontanka.webmaster.spb.ru/cgibin/calendar.pl?year=2001&mon=7&mday=19&num=007&map=press]
Все же думается, что Куприн был в большей мере из числа настоящих любителей, то есть искренних дилетантов, чем настоящих знатоков. Приведу два варианта списка песен в в разных прижизненных редакциях очерка: "ПЬли они, помню, "Акодяка Романесъ", "Кановела", "Coca Гриша", "Какъ за рЬчкой", "Шемъ-мэ-верэть", "Протазоре, пропармэ"; Протазоре - необычайной красоты пЬсня..." [Куприн 1911: 4]; "ПЬли они, помню, "Акодяка Романесъ", "Кановела", "Coca Гриша", "Какъ за рЬчкой", "Шелъ-мэ-верстэ", "Протазоре, прокариэ"; "Протазоре" - необычайной красоты пЬсня..." [Куприн 1912: 166].
Позволю себе обратить внимание на качество записи некоторых слов: Акодяка Романесъ = Акадякэ, ромалэ! Акадякэ, чявалэ! "Вот так, цыгане! Вот так, ребята!" (смешение сходных слов романес и ромалэ); Кановела = Кон авэла, грэн традэла "Кто подъезжает, коней гонит" (игнорирование границ между словами); Шемъ-мэ-верэть (1911) - Шелъ-мэ-верстэ (1912) = Шэл мэ вэрсты, чяво, прогэйом "Сто верст я, молодец, прошел" (в 1911 г. неправильная расшифровка черновой записи); Протазоре, пропармэ (1911) - Протазоре, прокариэ (1912) = Прэ да зоря, прэ парны "На той заре, на белой" (неправильная расшифровка и неудачная правка черновой записи).
Есть еще одно место в очерке, где встречаются цыганские слова. Запись четверостишия с переводом, в которой 3 цыганских слова, примечательна теми же странностями: "Ой да, ой да бида / Прэлэндэ накачалась: / Чай разнесчастна / Навязалась" = "Ах, какая беда / На нас напала / Несчастливая девушка / Меня полюбила [Куприн 1911: 5; 1912: 167]. Здесь: Прэлэндэ = прэ лэндэ "на них" (а не "на нас", как в очерке); а чай - это, действительно, "девушка".
В общем, за что я как-то дерзнул похвалить Льва Толстого (точное написание цыганских слов по фонетической памяти), за то не могу воздать хвалу Александру Куприну.
Впрочем, художественный текст эти ляпы не портят. Хотя и не дают избавиться от ощущения, что "чавалы и цыганки" скорее из вежливости приняли за настоящего любителя маститого литератора, который послушал песни, пришел домой, сел писать заказанный очерк и уже не может разобрать, как он там песню законспектировал: пропармэ, прокариэ или прэ парны.
 
P.S.: Любопытно было бы идентифицировать купринский образ цыгана Ивана Николаевича с реальным прототипом. Но отчасти этот образ, как мне кажется, навеян или трансформирован портретным наброском Пушкина "Так старый хрыч цыган Илья..." Сами же музыканты культивировали экзотику весьма умеренно и лишь в сценических рамках. На фотопортретах конца 19 - начала 20 в. мы чаще видим людей выбритых, причесанных и одетых по-дворянски.
 
2. Слово романес в необычном значении запомнилось мне еще по синим машинописным копиям "Четвертой прозы", тихонько ходившим по Новосибирскому университету в Академгородке в конце 1970-х. У Осипа Эмильевича Мандельштама экзотизм романес (существительное, мн. ч., неизм.) "цыгане; напоминающие цыган литераторы" представлен только в произведении "Четвертая проза" 1929/30 гг., изданном гораздо позднее этих лет [напр.: Мандельштам О.Э. Четвертая проза // Мандельштам О.Э. Сочинения в 2-х т. - Т.2. Проза / Сост. и подгот. текста C. Аверинцева и П. Нерлера; Коммент. П. Нерлера. - М., 1990. - C. 88-99]. Слово романес встречается в следующих двух контекстах:
а) в значении "цыгане": "Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей, бунтует против вороватой цыганщины писательского отродья. Еще ребенком меня похитил скрипучий табор немытых романес и сколько-то лет проваландал по своим похабным маршрутам, тщетно силясь меня научить своему единственному ремеслу, единственному занятию, единственному искусству - краже" [С. 96];
б) в метафорическом значении "напоминающие цыган литераторы": "Уважаемые романес с Тверского бульвара! Мы с вами вместе написали роман, который вам даже не снился" [С. 97].
В комментарии к указанному изданию читаем: "Романес - здесь: кочевые цыгане" [С. 419, коммент. П. Нерлера]. Думается, метафорическое значение, возникающее в рамках второго контекста также требует эксплицитного представления. Оно явно не тождественно исходному значению "цыгане", хотя сформировано на его основе: это "напоминающие цыган литераторы". Кроме того, второй контекст позволяет правильно перетолковать и слово романес в первом контексте: это не настоящий табор, а названная табором литературная тусовка. Ведь мы знаем, что никакой реальный табор у питерского меховщика Эмилия Мандельштама сына не крал. Это все писатели, цыганщина, богема.
Но вернемся к нашим романес. Откуда такое слово могло прийти в прозу Мандельштама? Мне кажется, что взято оно из все того же очерка Куприна, опубликованного в "Синем журнале" в 1911 и переизданного неоднократно позже: "Романес, Маша, романес". Разумеется, в текст "Четвертой прозы" оно вошло с весьма серьезно трансформированным не только лексическим, но и грамматическим значением и, что наиболее существенно, с развернутой на 180 градусов коннотацией. Эти чертовы литераторы, действующие в разделах 12 и 15, тоже творят в каком-то смысле в зоне искусства, но творят не только халтурно и как бы даже угодливо и "ресторанно", но еще и с комсомольским дьявольским задором и кастовым апломбом.
Так что, намекнув на цыганщину и богему, воспетую в позитивном ключе предшествующей традицией европейского искусства, Мандельштам попытался этот образ в приложении к жлобам от литературы 1920-х методом остранения развернуть в абсолютный негатив. Для этого он скрыл слово богема, оставил для ориентации читателя не столь рафинированное по коннотации слово цыганщина, а затем скроил новый образ по старым меткам ("художник - как вольный цыган: весел в нищете, духовно богат"), добавив бытового реализма самого низкого разбора (немытые, кожа пахнет, детей воруют) и зарядив разгадку элементарной словозаменой в рамках предсказуемой сочетаемости: табор цыган >> табор романес.
Как кажется, важные оценочные характеристики существительного (мн. или собир.) романес у Мандельштама обнаруживаются примерно в той же области, где располагались вычлененные мною выше характеристики наречия романес у Куприна, а именно: для "романес с Тверского" характерны (1)"маловысокохудожественный" уровень мастерства, (2)симуляция эмоциональной самоотдачи, (3)неспособность оценить собственную бездарность.
Таковы слабенькие косвенные улики, увиденные мною в пользу того, что Мандельштам переосмыслил взятое наугад или, скорее, крепко запомнившееся словечко в реплике "Романес, Маша, романес", озвучивавшей яркий лубок известного литератора Куприна на тему гипнотической силы цыганского исполнительского искусства.
Своеобразный довод от противного звучит так: "Если Мандельштам мог взять слово романес не из очерка Куприна, то почему этот другой контекст с экзотизмом романес в русской литературе начала 20 в. никем не замечен?"
 
P.S.: Использованная Мандельштамом расшифровка слова романес как заимствованной формы множественного числа потенциально заложена в "грамматику экзотизмов" русского языка, она поддерживается наличием ряда заимствований с конечным -с, сохраняющих грамматическую характеристику мн.ч., типа командос, барбудос. Для владевших французским и другими романскими языками читателей, к коим принадлежал и Мандельштам, гипотетическое выделение в романес показателя мн.ч. -с (пусть даже только в игровом ключе) весьма вероятно.